27 октября 2025
Детские годы актерских детей порой проходят на работе у родителей, и «Театрал» уже не раз рассказывал истории закулисного детства. Сегодня героиня рубрики «Дети закулисья» – актриса театра «Эрмитаж» Дарья Белоусова. Дочь театральных артистов – Галины Морачёвой и Александра Белоусова.
– Не могу сказать, чтобы я росла за кулисами, – вспоминает Дарья. – Но меня, конечно, брали в театр, и с детства я знаю правила поведения за кулисами. Например, надо со всеми здороваться столько раз, сколько раз я увижу человека, или ходить за кулисами с носка, чтобы не стучать каблучками. Ни в коем случае нельзя брать на себя внимание и никому не мешать, то есть меня не должно быть ни видно, ни слышно. Потому что театр – это особая атмосфера.
Мои родители работали в Театре Советской армии. Папа был изумительный артист, дивный. Но, к сожалению, так сложились обстоятельства, что он ушел из театра и рано умер. А мама служила в этом театре почти тридцать лет. Я смотрела все спектакли с её участием, а впервые увидела маму на сцене, когда еще ходила в детский сад. Не помню точно, какой это был спектакль – то ли «Барабанщица», то ли «Солдат и Ева». Потом были другие спектакли, и мне очень нравилось видеть маму на сцене, но я никогда не позволяла себе, сидя в зале, громко информировать всех об этом. Во-первых, я понимала, что мама работает, а во-вторых, знала, что орать из зала нельзя. Театр вообще очень дисциплинирует.
– Театр Советской, а ныне Российской армии такой огромный, закулисье размерами с микрорайон. Не боялись там заблудиться?
– Откровенно говоря, иногда просто терялась, как в катакомбах. Но вообще очень любила находиться за кулисами, там пахло театром. А запах театра – это и пудра, и пыль, и что-то ещё, не могу точно вспомнить, но это был особый запах. В Театре Советской армии был строгий порядок, диваны в гримёрных обязательно в светлых чехлах, роскошная костюмерная. Я везде ходила с мамой, и она приучила меня к тому, что категорически нельзя трогать реквизит, мерить чьи-то парики или костюмы. И не потому, что это плохая примета, просто реквизит – это не игрушка, а уже какой-то образ, который нельзя трогать. Слава богу, мама научила меня относиться к этому серьёзно. Наверное, в театре я была скучным ребенком, послушным, никогда не бегала за кулисами, а тихо сидела в гримерной, что-то рисовала и ждала маму. И скажу откровенно, нет ничего хуже гуляющего за кулисами ребёнка. Он мешает очень, его не усмиришь, и это наказание для всех. В общем, тяжелая история. А если это твой ребёнок, то партнёрам так и хочется дотянуться до твоего горла. Да, даже не сомневайтесь...
– Не думала, что всё так серьезно. Но все-таки, несмотря на вашу дисциплину и усидчивость, вам удалось побродить среди декораций. Что больше всего запомнилось?
– Помню, на меня большое впечатление произвела ёлка. Мне было лет восемь, когда в театр пригласили Михаила Захаровича Левитина для постановки спектакля «Странствия Билли Пилигрима» по произведению Курта Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей». Мама играла роль жены главного героя, и я присутствовала на репетициях. Однажды, когда мама вела меня из гримёрной на выход, я увидела новогоднюю ёлку, которую, как и весь спектакль, оформлял грандиозный театральный художник Март Китаев. Эта ёлка показалась мне сказочной, новогодней, и я запомнила её надолго. И только потом, через несколько десятилетий, когда вспомнила эту ёлку, мама сказала: «Что значит новогодняя? Эта ёлка была украшена в качестве игрушек костылями, бинтами и другими медицинскими принадлежностями, потому что стояла в концлагере, в госпитале для военнопленных». Представляете? А у меня было полное ощущение, что она самая новогодняя.
– Многие актерские дети дебютируют на сцене в юном возрасте. Вы играли в каком-нибудь спектакле?
– Нет, этого не было. В моем детстве не было даже никаких кружков самодеятельности, за что я маме очень благодарна. Я сейчас с ужасом смотрю на детей, которые снимаются в кино. Мне кажется, что они уже не могут ничего сказать по-человечески, потому что они не живые, а просто маленькие профессионалы, у которых редко когда бывает непосредственная реакция. А эти безумные матери стоят на кастинге, просят своего ребенка подпрыгнуть повыше, чтобы его заметили… Чего они хотят дальше от этого ребёнка, я не знаю.
Со мной такого не было, поэтому могу сказать, что у меня было счастливое детство. Тем более, мама брала меня с собой на гастроли, и мы могли уехать на месяц Дарья Белоусова с мамой, актрисой Галиной Морачёвой в Одессу, Ростов-на-Дону, Донецк или Днепропетровск. Разные города, новые впечатления. Когда я подросла, мама перестала брать меня на гастроли, и лето я проводила в пионерском лагере «Русский лес» от Всероссийского театрального общества. У меня там была хорошая компания – Юля Рутберг, Саша Табакова, Маша Евстигнеева. С детства мы вместе, и в театральные вузы тоже все параллельно поступали.
– Вы учились в ГИТИСе на курсе Петра Фоменко. Говорят, что его студенты и те, кто с ним работал, просто обожали Петра Наумовича.
– А его только обожать и можно! Он был живой человек с очень сложным характером. Учиться у Петра Наумовича – моя большая удача, можно сказать, мой звёздный час. Параллельно с выпускными экзаменами в школе я сдавала вступительные экзамены в театральные вузы, и меня везде брали. Но моя мама сказала, чтобы я шла к Фоменко, и он меня взял к себе на курс. Я училась на очень взрослом курсе – актерско-режиссерском, мне было 17 лет, а моим однокурсникам лет по 25, и я сразу поняла, что с моим таким щенячеством не надо выступать, а просто замолчать и выучить рисунок. Петр Наумович, может быть, не столько объяснял, сколько показывал, доходил до самой сути и ставил всё на свои места. Это было безжалостно, и слава богу, потому что это закалило меня, как актрису. Но если он радовался за тебя, то вот это тот самый случай, когда ты поражался сам себе: «Господи, оказывается, я так могу, оказывается во мне еще есть и такое качество». Это потрясающе!
Признание такого Мастера стало моей защитой на всю жизнь. Меня могут ругать, могут не принимать, но я чётко знаю, что меня любил Фоменко. Когда я училась на третьем курсе, Петр Наумович взял меня в спектакль Театра Маяковского, который он там ставил. Мы репетировали в паре с Шурой Ровенских, и Петр Наумович в буквальном смысле слова водил меня за руку. Я просто уверена, что, если бы тогда уже существовала «Мастерская Петра Фоменко», он бы пригласил меня к себе, но его театр возник позже.
– И вы оказались в театре «Эрмитаж», в котором служите уже 38 лет…
– Дело в том, что к моменту выпуска из ГИТИСа, я уже любила театр Михаила Левитина. К тому времени я посмотрела несколько его спектаклей и поняла, что в этом театре было моё счастье. Но показываться сюда даже не собиралась, потому что мне казалось это нереальным. И вдруг Левитин сам приглашает меня в свой театр.
Надо сказать, что я попала практически в оранжерейные условия, потому что начала репетировать «Маленький гигант большого секса» Фазиля Искандера, который ставил мой педагог Евгений Борисович Каменькович. Получилось, что из одних рук – Петра Наумовича – я попала в другие уже знакомые мне руки. В течение полутора лет у меня не было ни одного ввода, и это счастье, потому что вот так сразу после института я бы не смогла сыграть в левитинском спектакле. А за эти полтора года как-то размялась, обвыклась, сыграла спектакль у своего педагога и дальше уже начала работать с Левитиным. И могу сказать, что мне очень повезло с режиссерами, они мне много дали в плане профессии. Потому что любому актеру – и молодому, и зрелому – необходим режиссёр, именно он поможет раскрыться, найти в характере что-то новое.
– Ваша мама, заслуженная артистка РСФСР, тоже, наверное, помогает вам советами?
– Конечно! Раньше я не могла играть премьеру прежде, чем мама и Пётр Наумович не посмотрят спектакль. При них я всегда играла так, будто сдаю экзамен. Мама всегда дает очень точные советы: «Не кивай головой, успокой лицо», – это все обязательно. И Фоменко всегда очень точно разбирал роль. Если он принимал мою игру, то для меня это было большим счастьем. Но, надо сказать, что и они были счастливы, когда у меня всё получалось.
Знаете, мне всегда было интересно наблюдать за мамой, когда она на сцене. И, может быть, по-настоящему стать актрисой я захотела, когда увидела её в спектакле «Счастье моё» в постановке Юрия Ерёмина. Она играла учительницу и в конце первого акта вела пионерскую линейку под марш «Прощание славянки». Зрители буквально замирали, и было удивительно, как она держала зал. Это так было здорово, я знала, что это моя мама, и гордилась ею. Сама история, рассказанная в пьесе Александра Червинского, очень сильная, и драматизма добавило мамино отношение ко всему, что происходило в спектакле, к этой женщине, к этому повороту судьбы. Мама очень обостряла рисунок, и меня всегда поражала её смелость. А тогда, глядя на мамину игру, я вдруг поняла, что владение залом – это самое сильное чувство. Когда ты держишь зал и чётко это знаешь. Это может длиться меньше минуты, но ты за это отдаёшь всё, что в тебе есть.
– Но это удается далеко не всем актерам…
– Да, конечно. Помню, как Виктор Гвоздицкий держал зал. Зрители не только не разговаривали, но и выражение лиц у них менялось, равнодушных не было. Он полностью владел залом. Не знаю, как он это делал, но он имел на это право. Гвоздицкий был настоящим учителем для актеров, хотя не занимался педагогикой. Но я всегда наблюдала за его игрой и училась у него. И еще мне очень нравится работать с Михаилом Филипповым. Он потрясающий актер, и я заметила, что, когда вижу Филиппова, у меня весь день удачно складывается. Вот такая хорошая примета.
– Дарья, скажите, а сейчас, когда вы уже заслуженная артистка России, мама продолжает давать вам советы и корректировать вашу игру?
– Моей маме скоро исполняется 88 лет, но она по-прежнему выходит на сцену. Это очень работоспособный человек. У нее светлая голова, и она большая умница. Сейчас она стала хуже видеть, но всё равно приходит на мои спектакли. Что-то одобряет, что-то нет, начинает объяснять, что я сделала не так. И если сначала я злюсь, то потом понимаю, что она права.
– В мае этого года Галина Ивановна стала лауреатом премии «Признание» благотворительного фонда поддержки деятелей искусства «Артист». Эта почетная премия пополнила количество её наград. Вы присутствовали на церемонии?
– Это очень хорошая премия, и церемония была душевной. Награждение проходило в теплой атмосфере, и я была очень рада сама и счастлива за маму. Знаете, мы всегда были с мамой подругами, и сейчас я тоже могу с уверенностью сказать, что мама – мой большой друг.
Материал к публикации подготовила Елена Милиенко
Источник: https://www.teatral-online.ru/news/38937/
– Не могу сказать, чтобы я росла за кулисами, – вспоминает Дарья. – Но меня, конечно, брали в театр, и с детства я знаю правила поведения за кулисами. Например, надо со всеми здороваться столько раз, сколько раз я увижу человека, или ходить за кулисами с носка, чтобы не стучать каблучками. Ни в коем случае нельзя брать на себя внимание и никому не мешать, то есть меня не должно быть ни видно, ни слышно. Потому что театр – это особая атмосфера.
Мои родители работали в Театре Советской армии. Папа был изумительный артист, дивный. Но, к сожалению, так сложились обстоятельства, что он ушел из театра и рано умер. А мама служила в этом театре почти тридцать лет. Я смотрела все спектакли с её участием, а впервые увидела маму на сцене, когда еще ходила в детский сад. Не помню точно, какой это был спектакль – то ли «Барабанщица», то ли «Солдат и Ева». Потом были другие спектакли, и мне очень нравилось видеть маму на сцене, но я никогда не позволяла себе, сидя в зале, громко информировать всех об этом. Во-первых, я понимала, что мама работает, а во-вторых, знала, что орать из зала нельзя. Театр вообще очень дисциплинирует.
– Театр Советской, а ныне Российской армии такой огромный, закулисье размерами с микрорайон. Не боялись там заблудиться?
– Откровенно говоря, иногда просто терялась, как в катакомбах. Но вообще очень любила находиться за кулисами, там пахло театром. А запах театра – это и пудра, и пыль, и что-то ещё, не могу точно вспомнить, но это был особый запах. В Театре Советской армии был строгий порядок, диваны в гримёрных обязательно в светлых чехлах, роскошная костюмерная. Я везде ходила с мамой, и она приучила меня к тому, что категорически нельзя трогать реквизит, мерить чьи-то парики или костюмы. И не потому, что это плохая примета, просто реквизит – это не игрушка, а уже какой-то образ, который нельзя трогать. Слава богу, мама научила меня относиться к этому серьёзно. Наверное, в театре я была скучным ребенком, послушным, никогда не бегала за кулисами, а тихо сидела в гримерной, что-то рисовала и ждала маму. И скажу откровенно, нет ничего хуже гуляющего за кулисами ребёнка. Он мешает очень, его не усмиришь, и это наказание для всех. В общем, тяжелая история. А если это твой ребёнок, то партнёрам так и хочется дотянуться до твоего горла. Да, даже не сомневайтесь...
– Не думала, что всё так серьезно. Но все-таки, несмотря на вашу дисциплину и усидчивость, вам удалось побродить среди декораций. Что больше всего запомнилось?
– Помню, на меня большое впечатление произвела ёлка. Мне было лет восемь, когда в театр пригласили Михаила Захаровича Левитина для постановки спектакля «Странствия Билли Пилигрима» по произведению Курта Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей». Мама играла роль жены главного героя, и я присутствовала на репетициях. Однажды, когда мама вела меня из гримёрной на выход, я увидела новогоднюю ёлку, которую, как и весь спектакль, оформлял грандиозный театральный художник Март Китаев. Эта ёлка показалась мне сказочной, новогодней, и я запомнила её надолго. И только потом, через несколько десятилетий, когда вспомнила эту ёлку, мама сказала: «Что значит новогодняя? Эта ёлка была украшена в качестве игрушек костылями, бинтами и другими медицинскими принадлежностями, потому что стояла в концлагере, в госпитале для военнопленных». Представляете? А у меня было полное ощущение, что она самая новогодняя.
– Многие актерские дети дебютируют на сцене в юном возрасте. Вы играли в каком-нибудь спектакле?
– Нет, этого не было. В моем детстве не было даже никаких кружков самодеятельности, за что я маме очень благодарна. Я сейчас с ужасом смотрю на детей, которые снимаются в кино. Мне кажется, что они уже не могут ничего сказать по-человечески, потому что они не живые, а просто маленькие профессионалы, у которых редко когда бывает непосредственная реакция. А эти безумные матери стоят на кастинге, просят своего ребенка подпрыгнуть повыше, чтобы его заметили… Чего они хотят дальше от этого ребёнка, я не знаю.
Со мной такого не было, поэтому могу сказать, что у меня было счастливое детство. Тем более, мама брала меня с собой на гастроли, и мы могли уехать на месяц Дарья Белоусова с мамой, актрисой Галиной Морачёвой в Одессу, Ростов-на-Дону, Донецк или Днепропетровск. Разные города, новые впечатления. Когда я подросла, мама перестала брать меня на гастроли, и лето я проводила в пионерском лагере «Русский лес» от Всероссийского театрального общества. У меня там была хорошая компания – Юля Рутберг, Саша Табакова, Маша Евстигнеева. С детства мы вместе, и в театральные вузы тоже все параллельно поступали.
– Вы учились в ГИТИСе на курсе Петра Фоменко. Говорят, что его студенты и те, кто с ним работал, просто обожали Петра Наумовича.
– А его только обожать и можно! Он был живой человек с очень сложным характером. Учиться у Петра Наумовича – моя большая удача, можно сказать, мой звёздный час. Параллельно с выпускными экзаменами в школе я сдавала вступительные экзамены в театральные вузы, и меня везде брали. Но моя мама сказала, чтобы я шла к Фоменко, и он меня взял к себе на курс. Я училась на очень взрослом курсе – актерско-режиссерском, мне было 17 лет, а моим однокурсникам лет по 25, и я сразу поняла, что с моим таким щенячеством не надо выступать, а просто замолчать и выучить рисунок. Петр Наумович, может быть, не столько объяснял, сколько показывал, доходил до самой сути и ставил всё на свои места. Это было безжалостно, и слава богу, потому что это закалило меня, как актрису. Но если он радовался за тебя, то вот это тот самый случай, когда ты поражался сам себе: «Господи, оказывается, я так могу, оказывается во мне еще есть и такое качество». Это потрясающе!
Признание такого Мастера стало моей защитой на всю жизнь. Меня могут ругать, могут не принимать, но я чётко знаю, что меня любил Фоменко. Когда я училась на третьем курсе, Петр Наумович взял меня в спектакль Театра Маяковского, который он там ставил. Мы репетировали в паре с Шурой Ровенских, и Петр Наумович в буквальном смысле слова водил меня за руку. Я просто уверена, что, если бы тогда уже существовала «Мастерская Петра Фоменко», он бы пригласил меня к себе, но его театр возник позже.
– И вы оказались в театре «Эрмитаж», в котором служите уже 38 лет…
– Дело в том, что к моменту выпуска из ГИТИСа, я уже любила театр Михаила Левитина. К тому времени я посмотрела несколько его спектаклей и поняла, что в этом театре было моё счастье. Но показываться сюда даже не собиралась, потому что мне казалось это нереальным. И вдруг Левитин сам приглашает меня в свой театр.
Надо сказать, что я попала практически в оранжерейные условия, потому что начала репетировать «Маленький гигант большого секса» Фазиля Искандера, который ставил мой педагог Евгений Борисович Каменькович. Получилось, что из одних рук – Петра Наумовича – я попала в другие уже знакомые мне руки. В течение полутора лет у меня не было ни одного ввода, и это счастье, потому что вот так сразу после института я бы не смогла сыграть в левитинском спектакле. А за эти полтора года как-то размялась, обвыклась, сыграла спектакль у своего педагога и дальше уже начала работать с Левитиным. И могу сказать, что мне очень повезло с режиссерами, они мне много дали в плане профессии. Потому что любому актеру – и молодому, и зрелому – необходим режиссёр, именно он поможет раскрыться, найти в характере что-то новое.
– Ваша мама, заслуженная артистка РСФСР, тоже, наверное, помогает вам советами?
– Конечно! Раньше я не могла играть премьеру прежде, чем мама и Пётр Наумович не посмотрят спектакль. При них я всегда играла так, будто сдаю экзамен. Мама всегда дает очень точные советы: «Не кивай головой, успокой лицо», – это все обязательно. И Фоменко всегда очень точно разбирал роль. Если он принимал мою игру, то для меня это было большим счастьем. Но, надо сказать, что и они были счастливы, когда у меня всё получалось.
Знаете, мне всегда было интересно наблюдать за мамой, когда она на сцене. И, может быть, по-настоящему стать актрисой я захотела, когда увидела её в спектакле «Счастье моё» в постановке Юрия Ерёмина. Она играла учительницу и в конце первого акта вела пионерскую линейку под марш «Прощание славянки». Зрители буквально замирали, и было удивительно, как она держала зал. Это так было здорово, я знала, что это моя мама, и гордилась ею. Сама история, рассказанная в пьесе Александра Червинского, очень сильная, и драматизма добавило мамино отношение ко всему, что происходило в спектакле, к этой женщине, к этому повороту судьбы. Мама очень обостряла рисунок, и меня всегда поражала её смелость. А тогда, глядя на мамину игру, я вдруг поняла, что владение залом – это самое сильное чувство. Когда ты держишь зал и чётко это знаешь. Это может длиться меньше минуты, но ты за это отдаёшь всё, что в тебе есть.
– Но это удается далеко не всем актерам…
– Да, конечно. Помню, как Виктор Гвоздицкий держал зал. Зрители не только не разговаривали, но и выражение лиц у них менялось, равнодушных не было. Он полностью владел залом. Не знаю, как он это делал, но он имел на это право. Гвоздицкий был настоящим учителем для актеров, хотя не занимался педагогикой. Но я всегда наблюдала за его игрой и училась у него. И еще мне очень нравится работать с Михаилом Филипповым. Он потрясающий актер, и я заметила, что, когда вижу Филиппова, у меня весь день удачно складывается. Вот такая хорошая примета.
– Дарья, скажите, а сейчас, когда вы уже заслуженная артистка России, мама продолжает давать вам советы и корректировать вашу игру?
– Моей маме скоро исполняется 88 лет, но она по-прежнему выходит на сцену. Это очень работоспособный человек. У нее светлая голова, и она большая умница. Сейчас она стала хуже видеть, но всё равно приходит на мои спектакли. Что-то одобряет, что-то нет, начинает объяснять, что я сделала не так. И если сначала я злюсь, то потом понимаю, что она права.
– В мае этого года Галина Ивановна стала лауреатом премии «Признание» благотворительного фонда поддержки деятелей искусства «Артист». Эта почетная премия пополнила количество её наград. Вы присутствовали на церемонии?
– Это очень хорошая премия, и церемония была душевной. Награждение проходило в теплой атмосфере, и я была очень рада сама и счастлива за маму. Знаете, мы всегда были с мамой подругами, и сейчас я тоже могу с уверенностью сказать, что мама – мой большой друг.
Материал к публикации подготовила Елена Милиенко
Источник: https://www.teatral-online.ru/news/38937/