09 октября 2026
Статья сформирована на основе выступления М. Левитина на конференции «ОБЭРИУ I: Круг чтения»
8 октября 2026 года
Я абсолютно лишний на этом празднике – и об этом надо помнить, слушая меня. Моя жизнь полна обэриутов, чинарей и других гениальных людей, но никакой филологии в моей крови нет. Я не занимаюсь научными изысканиями, ничего не открываю и не объясняю. Всё, что я могу, – рассказать о своей жизни рядом с ними.
Когда я оказался в квартире Александра Введенского, меня не покидало ощущение какого-то беспрерывного движения. Здесь всё смещено. Я никак не могу понять построение этих комнат – пространство словно отказывается быть прямым и предсказуемым. Можно сказать, что это режиссёрское восприятие. Нет, мне кажется, это восприятие поэтическое. Восприятие квартиры, в которой жил поэт.
Композиция всегда формируется в детстве, и детство формирует композицию. Что могло возникнуть в этих комнатах, кроме стихов Введенского? Я не знаю. Думаю, они должны были здесь возникнуть.
Мне всегда было легко с обэриутами. Я случайно напал на эти слова, на этих людей и сразу понял, что это мои люди и мои слова. А дальше нужно было либо уйти от них, забыть, не пропадать в них, либо сделать так, чтобы они проникали во всё, что я делаю. Я выбрал второе.
Поэтому обэриутство, как я его понимаю, возникало у меня и в Толстом, и в Олеше, и в Маркесе. Повторяю: как я его понимаю. Понимаю не филологически, тёмно, неправильно, легкомысленно.
Вообще легкомыслие – очень важное слово. Я чувствую его в природе обэриутов и буду подчёркивать это всю жизнь. Их конфликты, сложности и внутренняя неразбериха возникали, возможно, на границе между внезапно серьёзным отношением к творчеству и легкомыслием, которое и было естественной природой этого творчества.
Их игра с жизнью органична – её невозможно придумать. Филологические игры здесь не помогут. Всё, что написано, то написано.
Кто ещё мог сказать, как Введенский, что ему на три месяца хватит стихотворения «Мне жалко, что я не зверь, бегающий по синей дорожке»? Что значит – хватит стихотворения? Но я думаю, что так мог сказать только Введенский. Это легкомысленно и прекрасно. И только это, с моей точки зрения, даёт жизнь.
Своему театру – своим театрам – я во многом обязан этим людям. Я очень много сделал по обэриутам, и мне даже неловко об этом говорить. Не потому, что я был первым, и не потому, что хочу похвастаться. Для меня это всегда звучало так, будто они сказали: «Ну, делай. Иди дальше». И я шёл дальше. Возвращался, снова уходил, снова возвращался.
В этом есть невероятная щедрость. Именно она каждую минуту учит меня душевной щедрости.
Первым был спектакль «Хармс! Чармс! Шардам! или Школа клоунов». Он помог мне узнать, что такое слава. Я не хвастаюсь. Просто такой славы, какая пришла к нам после этой постановки, я больше никогда не испытывал.
Были потом успехи – значительные и незначительные, – были неудачи. Но тогда известные люди пробирались к театру через толпу на Садовом кольце. Владимира Меньшова с супругой вели за руку, чтобы они могли пройти в зал. Эти зрители почти ничего не знали об ОБЭРИУ. Они знали только, что я поставил какой-то спектакль по каким-то замечательным авторам.
На репетициях всё выглядело иначе. Я нашёл восьмерых артистов, и все восемь твердили мне одно: «Провал. Это невозможно слушать и смотреть. Зачем ты заставляешь нас так шутить? Кто будет слушать эти слова?»
Но пришёл зритель и сразу всё охватил. Охватил мощно и уже не отпускал нас.
С обэриутами вообще трудно: нужно пытаться идти впереди них, хотя всё равно именно они ведут тебя. Постичь их невозможно. Филологи, конечно, постигнут всё, но я не постигал ни одной секунды. Я просто шёл за ними – за движением. Мне было предложено живое движение жизни.
Однажды я привёл на «Хармса» Виктора Борисовича Шкловского, моего друга, о котором написал большую книгу «Отрицание книги о Викторе Шкловском». Книгу о Шкловском писать нельзя – поэтому она так и называется.
Театр Шкловский вообще не любил. Но «Хармса» смотрел и в каждом акте надевал на лысую голову новый головной убор. То шляпу, то кепку, то папаху. Он словно согревался от спектакля. В антракте говорил мне что-то очень важное, мощное, почти не поддающееся пересказу. Он был влюблён в эту работу. А меня потом назвал режиссёром, в руках у которого оказался джокер.
Это счастье. Моё счастье. Всё мне дали обэриуты. Просто совпало – случайно совпало.
Наверное, мне было легко их услышать ещё и потому, что с детства я прошёл через мечту стать клоуном, через любовь к клоунаде. Я привык видеть людей смешными и трогательными – белыми и рыжими клоунами. Каждый человек делится на белого и рыжего. Иногда рыжий становится белым, а белый – рыжим.
Моё восприятие было очень простым. И мне кажется, оно совпало с миром этих авторов.
После первого «Хармса» появились другие спектакли. Вторым была телевизионная «Белая овца» – по моему любимому стихотворению. Кроме «Элегии» Введенского, я невероятно люблю эти строки: «Гуляла белая овца…» Я не могу их слышать спокойно.
«Белая овца» стала рискованной затеей. Мне хотелось понять, как сделать спектакль о любовном Хармсе. Не о странном писателе, не о чудаке, а о человеке, который любит. Я построил спектакль на «Помехе». Замечательно играли Юра Беляев и Ира Богданова. Эту работу я посвятил памяти Олега Ефремова, с которым дружил и который приходил к нам на «Хармса».
С белой овцой связана ещё одна история. В театре проходил вечер памяти Сергея Параджанова, и я решил вывести на сцену настоящую овечку. Нам дали её в Аграрном институте. На генеральной репетиции она категорически отказалась идти ко мне через зал.
Меня спросили: «Что же мы будем делать вечером?» Я ответил: «Вечером она пойдёт».
Во время представления овечку поставили в конце зала. Я сказал: «Иди ко мне, овечка». И она пошла. Существуют записи тех параджановских вечеров, где я держу её на руках перед портретом Сергея Иосифовича.
Я уверен, что она пошла ко мне благодаря «Белой овце» Хармса. Благодаря легкомыслию и уверенности в том, что в жизни происходят только чудеса. Всё остальное – паузы, которые дают нам возможность немного поспать. На самом деле происходят только чудеса. Поэты их не создают. Они их обнаруживают.
Ещё был спектакль «Спасение». У Хармса есть маленький текст кантаты: две женщины купались, стали тонуть, появился корабль и спас их. Всё. Вся кантата.
Мы пригласили артистов Большого театра и соединили их с нашей труппой. Дирижировал автор музыки – композитор Андрей Семёнов.
Я входил в зал, где публика ожидала начала, и говорил: «Спасибо огромное, что вы нас послушали. Расскажите, пожалуйста, что вам не понравилось сегодняшним вечером». Но никакого вечера ещё не было. Не прозвучало ни одной ноты.
Люди начинали смеяться. Потом я просил их не стесняться, и они постепенно принимали игру. Говорили, что именно им не понравилось в кантате, спорили друг с другом, обсуждали то, чего ещё не слышали. А когда разговор заканчивался, я предлагал: «Давайте послушаем ещё раз». И только тогда мы начинали играть и петь.
Это было моё обэриутство. Моя игра.
Владимир Мотыль хотел, чтобы я поставил фильм по Хармсу. Я написал сценарий по «Комедии города Петербурга», но его сочли безумием. Номер не прошёл, фильм я не поставил – и, слава богу, уже никогда не поставлю.
Но тогда возникла тема Введенского. Для меня она личная, глубоко личная. У меня нет культа Введенского, нет какого-то особого вещества, которое заставляло бы поклоняться ему. Но есть чувство справедливости. То, что его квартира сохранена, что мы можем находиться здесь, – справедливо. Уже одного этого достаточно, чтобы быть счастливым человеком.
Со своими студентами ГИТИСа я поставил «Кругом возможно Бог». Мне было интересно делать эту вещь именно с молодыми людьми. В каждом произведении Введенского существует мощный эрос, сильная эротическая энергия. Когда молодые артисты произносили рефрен: «Хочется, хочется, хочется поворочаться», это было весело, свободно и по-настоящему.
Но главным стал спектакль «Вечер в сумасшедшем доме». Его основой были «Разговоры» Введенского, рядом с ними – Олейников и немного Заболоцкого. Главную роль, Поэта, играл гениальный артист Виктор Гвоздицкий.
Это был хороший безумный спектакль. Какая-то карета перекрывала выход, зритель, страдавший клаустрофобией, начинал метаться по залу и просил выпустить его уже в первые минуты. Прекрасные женщины возникали будто неизвестно откуда, пели про карася, а одна ходила с маленькой рыбкой в аквариуме и повторяла: «Жалко рыбку».
С этим спектаклем мы проехали всю Европу. В Германии зрители должны были слушать перевод Введенского в наушниках, но техника отказала. Текста не было. И всё равно они аплодировали. Чему? Воздуху. Именно воздуху спектакля.
Виктор Гвоздицкий умер, когда меня не было в Москве. В последние часы он записывал в маленькой бумажной книжке слова из нашего спектакля: «Христос воскрес – последняя надежда».
Это были последние слова, которые записал умирающий человек. Актёр, игравший Введенского, ушёл, повторив слова Введенского. Здесь заканчиваются все филологические изыскания и начинается что-то другое. Театр перестаёт быть только театром и входит в человеческую судьбу.
Мне всегда нравилась богемность Введенского. Я благословляю её. Лёгкие, весёлые люди, которым не дали жить. Хорошие, умные, чудные люди – но не умники и не заумники.
Мне повезло поставить «Ёлку у Ивановых» в Омском академическом театре драмы. Директор прочитал пьесу и сказал: «Это заумно. Поставить невозможно». Я ответил: «Это будет шлягер в городе Омске».
Так и случилось. Три года на спектакль невозможно было попасть. Он стал одним из самых весёлых спектаклей Омска.
Сила театра именно в том, что он возникает там, где ему место, где есть живой зритель, а не в головах бесконечных людей, которые изо всех сил хотят быть оригинальными.
Для меня обэриутство – хроника нашей жизни. Я никогда не видел ничего странного в том, что они писали. С самого начала отнёсся к их текстам как к правде жизни.
Если говорить о белых и рыжих клоунах, то Введенский, конечно, белый. Белый клоун не обязательно стоит и вызывает слезу в зале. Он такой же смешной, как рыжий, просто способ существования у него другой. Иные приспособления, иной способ привлекать внимание.
Хармс на самом деле тоже невероятно трогательный человек. Только он, наверное, не хотел бы, чтобы о нём так думали. А Введенский вообще не боялся быть никаким. Он просто был таким, какой есть.
Я больше не стану ставить эти тексты. Свою театральную историю с обэриутами я, кажется, закончил. Но я написал роман «Убийцы, вы дураки». Это не роман о Введенском, а мои представления о его возможном существовании.
Всем хочется быть бессмертными. Напрасно. Бессмертным будет только бессмертный. Пытаться этого добиться бессмысленно. Они бессмертны.
А кто я рядом с ними?
Я их верный друг.
Надеюсь, верный.
8 октября 2026 года
Я абсолютно лишний на этом празднике – и об этом надо помнить, слушая меня. Моя жизнь полна обэриутов, чинарей и других гениальных людей, но никакой филологии в моей крови нет. Я не занимаюсь научными изысканиями, ничего не открываю и не объясняю. Всё, что я могу, – рассказать о своей жизни рядом с ними.
Когда я оказался в квартире Александра Введенского, меня не покидало ощущение какого-то беспрерывного движения. Здесь всё смещено. Я никак не могу понять построение этих комнат – пространство словно отказывается быть прямым и предсказуемым. Можно сказать, что это режиссёрское восприятие. Нет, мне кажется, это восприятие поэтическое. Восприятие квартиры, в которой жил поэт.
Композиция всегда формируется в детстве, и детство формирует композицию. Что могло возникнуть в этих комнатах, кроме стихов Введенского? Я не знаю. Думаю, они должны были здесь возникнуть.
Мне всегда было легко с обэриутами. Я случайно напал на эти слова, на этих людей и сразу понял, что это мои люди и мои слова. А дальше нужно было либо уйти от них, забыть, не пропадать в них, либо сделать так, чтобы они проникали во всё, что я делаю. Я выбрал второе.
Поэтому обэриутство, как я его понимаю, возникало у меня и в Толстом, и в Олеше, и в Маркесе. Повторяю: как я его понимаю. Понимаю не филологически, тёмно, неправильно, легкомысленно.
Вообще легкомыслие – очень важное слово. Я чувствую его в природе обэриутов и буду подчёркивать это всю жизнь. Их конфликты, сложности и внутренняя неразбериха возникали, возможно, на границе между внезапно серьёзным отношением к творчеству и легкомыслием, которое и было естественной природой этого творчества.
Их игра с жизнью органична – её невозможно придумать. Филологические игры здесь не помогут. Всё, что написано, то написано.
Кто ещё мог сказать, как Введенский, что ему на три месяца хватит стихотворения «Мне жалко, что я не зверь, бегающий по синей дорожке»? Что значит – хватит стихотворения? Но я думаю, что так мог сказать только Введенский. Это легкомысленно и прекрасно. И только это, с моей точки зрения, даёт жизнь.
Своему театру – своим театрам – я во многом обязан этим людям. Я очень много сделал по обэриутам, и мне даже неловко об этом говорить. Не потому, что я был первым, и не потому, что хочу похвастаться. Для меня это всегда звучало так, будто они сказали: «Ну, делай. Иди дальше». И я шёл дальше. Возвращался, снова уходил, снова возвращался.
В этом есть невероятная щедрость. Именно она каждую минуту учит меня душевной щедрости.
Первым был спектакль «Хармс! Чармс! Шардам! или Школа клоунов». Он помог мне узнать, что такое слава. Я не хвастаюсь. Просто такой славы, какая пришла к нам после этой постановки, я больше никогда не испытывал.
Были потом успехи – значительные и незначительные, – были неудачи. Но тогда известные люди пробирались к театру через толпу на Садовом кольце. Владимира Меньшова с супругой вели за руку, чтобы они могли пройти в зал. Эти зрители почти ничего не знали об ОБЭРИУ. Они знали только, что я поставил какой-то спектакль по каким-то замечательным авторам.
На репетициях всё выглядело иначе. Я нашёл восьмерых артистов, и все восемь твердили мне одно: «Провал. Это невозможно слушать и смотреть. Зачем ты заставляешь нас так шутить? Кто будет слушать эти слова?»
Но пришёл зритель и сразу всё охватил. Охватил мощно и уже не отпускал нас.
С обэриутами вообще трудно: нужно пытаться идти впереди них, хотя всё равно именно они ведут тебя. Постичь их невозможно. Филологи, конечно, постигнут всё, но я не постигал ни одной секунды. Я просто шёл за ними – за движением. Мне было предложено живое движение жизни.
Однажды я привёл на «Хармса» Виктора Борисовича Шкловского, моего друга, о котором написал большую книгу «Отрицание книги о Викторе Шкловском». Книгу о Шкловском писать нельзя – поэтому она так и называется.
Театр Шкловский вообще не любил. Но «Хармса» смотрел и в каждом акте надевал на лысую голову новый головной убор. То шляпу, то кепку, то папаху. Он словно согревался от спектакля. В антракте говорил мне что-то очень важное, мощное, почти не поддающееся пересказу. Он был влюблён в эту работу. А меня потом назвал режиссёром, в руках у которого оказался джокер.
Это счастье. Моё счастье. Всё мне дали обэриуты. Просто совпало – случайно совпало.
Наверное, мне было легко их услышать ещё и потому, что с детства я прошёл через мечту стать клоуном, через любовь к клоунаде. Я привык видеть людей смешными и трогательными – белыми и рыжими клоунами. Каждый человек делится на белого и рыжего. Иногда рыжий становится белым, а белый – рыжим.
Моё восприятие было очень простым. И мне кажется, оно совпало с миром этих авторов.
После первого «Хармса» появились другие спектакли. Вторым была телевизионная «Белая овца» – по моему любимому стихотворению. Кроме «Элегии» Введенского, я невероятно люблю эти строки: «Гуляла белая овца…» Я не могу их слышать спокойно.
«Белая овца» стала рискованной затеей. Мне хотелось понять, как сделать спектакль о любовном Хармсе. Не о странном писателе, не о чудаке, а о человеке, который любит. Я построил спектакль на «Помехе». Замечательно играли Юра Беляев и Ира Богданова. Эту работу я посвятил памяти Олега Ефремова, с которым дружил и который приходил к нам на «Хармса».
С белой овцой связана ещё одна история. В театре проходил вечер памяти Сергея Параджанова, и я решил вывести на сцену настоящую овечку. Нам дали её в Аграрном институте. На генеральной репетиции она категорически отказалась идти ко мне через зал.
Меня спросили: «Что же мы будем делать вечером?» Я ответил: «Вечером она пойдёт».
Во время представления овечку поставили в конце зала. Я сказал: «Иди ко мне, овечка». И она пошла. Существуют записи тех параджановских вечеров, где я держу её на руках перед портретом Сергея Иосифовича.
Я уверен, что она пошла ко мне благодаря «Белой овце» Хармса. Благодаря легкомыслию и уверенности в том, что в жизни происходят только чудеса. Всё остальное – паузы, которые дают нам возможность немного поспать. На самом деле происходят только чудеса. Поэты их не создают. Они их обнаруживают.
Ещё был спектакль «Спасение». У Хармса есть маленький текст кантаты: две женщины купались, стали тонуть, появился корабль и спас их. Всё. Вся кантата.
Мы пригласили артистов Большого театра и соединили их с нашей труппой. Дирижировал автор музыки – композитор Андрей Семёнов.
Я входил в зал, где публика ожидала начала, и говорил: «Спасибо огромное, что вы нас послушали. Расскажите, пожалуйста, что вам не понравилось сегодняшним вечером». Но никакого вечера ещё не было. Не прозвучало ни одной ноты.
Люди начинали смеяться. Потом я просил их не стесняться, и они постепенно принимали игру. Говорили, что именно им не понравилось в кантате, спорили друг с другом, обсуждали то, чего ещё не слышали. А когда разговор заканчивался, я предлагал: «Давайте послушаем ещё раз». И только тогда мы начинали играть и петь.
Это было моё обэриутство. Моя игра.
Владимир Мотыль хотел, чтобы я поставил фильм по Хармсу. Я написал сценарий по «Комедии города Петербурга», но его сочли безумием. Номер не прошёл, фильм я не поставил – и, слава богу, уже никогда не поставлю.
Но тогда возникла тема Введенского. Для меня она личная, глубоко личная. У меня нет культа Введенского, нет какого-то особого вещества, которое заставляло бы поклоняться ему. Но есть чувство справедливости. То, что его квартира сохранена, что мы можем находиться здесь, – справедливо. Уже одного этого достаточно, чтобы быть счастливым человеком.
Со своими студентами ГИТИСа я поставил «Кругом возможно Бог». Мне было интересно делать эту вещь именно с молодыми людьми. В каждом произведении Введенского существует мощный эрос, сильная эротическая энергия. Когда молодые артисты произносили рефрен: «Хочется, хочется, хочется поворочаться», это было весело, свободно и по-настоящему.
Но главным стал спектакль «Вечер в сумасшедшем доме». Его основой были «Разговоры» Введенского, рядом с ними – Олейников и немного Заболоцкого. Главную роль, Поэта, играл гениальный артист Виктор Гвоздицкий.
Это был хороший безумный спектакль. Какая-то карета перекрывала выход, зритель, страдавший клаустрофобией, начинал метаться по залу и просил выпустить его уже в первые минуты. Прекрасные женщины возникали будто неизвестно откуда, пели про карася, а одна ходила с маленькой рыбкой в аквариуме и повторяла: «Жалко рыбку».
С этим спектаклем мы проехали всю Европу. В Германии зрители должны были слушать перевод Введенского в наушниках, но техника отказала. Текста не было. И всё равно они аплодировали. Чему? Воздуху. Именно воздуху спектакля.
Виктор Гвоздицкий умер, когда меня не было в Москве. В последние часы он записывал в маленькой бумажной книжке слова из нашего спектакля: «Христос воскрес – последняя надежда».
Это были последние слова, которые записал умирающий человек. Актёр, игравший Введенского, ушёл, повторив слова Введенского. Здесь заканчиваются все филологические изыскания и начинается что-то другое. Театр перестаёт быть только театром и входит в человеческую судьбу.
Мне всегда нравилась богемность Введенского. Я благословляю её. Лёгкие, весёлые люди, которым не дали жить. Хорошие, умные, чудные люди – но не умники и не заумники.
Мне повезло поставить «Ёлку у Ивановых» в Омском академическом театре драмы. Директор прочитал пьесу и сказал: «Это заумно. Поставить невозможно». Я ответил: «Это будет шлягер в городе Омске».
Так и случилось. Три года на спектакль невозможно было попасть. Он стал одним из самых весёлых спектаклей Омска.
Сила театра именно в том, что он возникает там, где ему место, где есть живой зритель, а не в головах бесконечных людей, которые изо всех сил хотят быть оригинальными.
Для меня обэриутство – хроника нашей жизни. Я никогда не видел ничего странного в том, что они писали. С самого начала отнёсся к их текстам как к правде жизни.
Если говорить о белых и рыжих клоунах, то Введенский, конечно, белый. Белый клоун не обязательно стоит и вызывает слезу в зале. Он такой же смешной, как рыжий, просто способ существования у него другой. Иные приспособления, иной способ привлекать внимание.
Хармс на самом деле тоже невероятно трогательный человек. Только он, наверное, не хотел бы, чтобы о нём так думали. А Введенский вообще не боялся быть никаким. Он просто был таким, какой есть.
Я больше не стану ставить эти тексты. Свою театральную историю с обэриутами я, кажется, закончил. Но я написал роман «Убийцы, вы дураки». Это не роман о Введенском, а мои представления о его возможном существовании.
Всем хочется быть бессмертными. Напрасно. Бессмертным будет только бессмертный. Пытаться этого добиться бессмысленно. Они бессмертны.
А кто я рядом с ними?
Я их верный друг.
Надеюсь, верный.