29 декабря 2025
Смешной лес
Правила игры
Почему я с детства любил «Лес» Островского?
С самой первой черно-белой телеверсии спектакля, которую смотрел лет в 12 на стареньком «Темпе», до самой последней постановки в театре «Эрмитаж» у Михаила Левитина – всегда он мне нравился.
Есть в нем, что ни говорите, какое-то загадочное обаяние.
Ну вот скажите, как могут два человека, знакомых друг другу, встретиться просто в лесу, на лесной дороге? Причем один идет пешком откуда-то с юга на север, «из Керчи в Вологду», а другой – наоборот? Не на вокзале, не на станции, не на автомобильном перекрестке, а в лесу!
Ну бред же!
Или не бред, а какая-то клоунада…
Водят нас за нос, дурят, прикалывают. Не может этого быть в реальной жизни.
Московский зритель знает, наверное, что большие во всю стену фотографии советских клоунов – Енгибарова, Никулина, и других, обрамляют зал театра «Эрмитаж», временно поселившийся после пожара исторического здания на Новом Арбате. Клоунада и «клоунский» взгляд на пьесу, на персонажей – вполне ощутимо присутствует и в этом спектакле Михаила Левитина, хотя пьеса классика русского реалистического театра для этого вроде бы не совсем подходит. Ну да, есть в ней некая театральная условность – встреча в лесу, а рядом – поместье тетушки, все как-то так совпало, как совпадает только на сцене. Но…
Но эта условность гомерически разрастается до размеров вселенского балагана, бала дураков, грандиозного шапито дурацких и избыточных страстей.
Да, а что касается театра «Эрмитаж» и его здания…
Нет ничего более постоянного, чем «временное», в том числе временная прописка – как известно любому москвичу. Временную прописку московские власти продлевали театру ни много ни мало, целых девять лет и вот, наконец, к строительству приступили.
В конце спектакля актеры строят прямо на сцене маленькую сцену, на условном фронтоне которой на грубых досках написано косыми буквами – «Московский театр «Эрмитаж».
Именно туда, в этот театр мечты, где будет все свое, туда, в театр, независимый от жадных антрепренеров и завистливых критиков, независимый и от злобы дня, и от злобы века, от его жестокости, несправедливости, от его угрюмой и патриархальной морали, идут теперь Счастливцев и Несчастливцев.
…Но подождите, подождите. Как же так.
А как же те самые традиции русского реалистического театра? Как же вот этот самый знаменитый лес помещицы Гурмыжской, который продают кусками, под расписку и на честном слове, за толстые пачки ассигнаций? Как же знаменитое самодурство, тирания, как же вся эта цепь персонажей, которые стараются втереться в доверие, не потерять влияние, обмануть, схитрить, поиметь, не остаться в дураках и пройти в дамки?
Как же вся эта хорошо знакомая по классическим советским учебникам (и надо сказать, никуда не девавшаяся) социалистическая идея: одни богатые жрут других богатых, народ страдает, народное горе растет, и только искусство, бедное и в лохмотьях, что-то еще жалко лепечет?
Увы, никуда она не делась, эта социалистическая идея, это вечное русское «народничество», и никуда не денется - богатые будут жрать богатых, бедные воспитанницы будут плакать и надеяться только на чудо, лицемерие и тирания власть предержащих ничем и никем не устранимо, даже если ради этого совершается подвиг библейского масштаба.
Неполноту и, мягко говоря, внутреннюю противоречивость этой идеи вечной борьбы за справедлиавость – можно только обсмешить, обыграть, погрузить в иронию, рассыпав по всему сценическому тексту клоунские гэги, гримасы и репризы. При этом, нисколько не потеряв трагизма, также свойственного «Лесу». А ведь именно в таком диапазоне – от трагического до остро-комического и работают два этих великих актера, Счастливцев и Несчастливцев (которые остались они в истории русского театра не только как персонажи, мифологические существа, но и как замечательные, настоящие актеры).
Мороз по коже продирает во время монолога Счастливцева (Сергей Бесхлебнов) о том, как его «заворачивали в ковер», когда зимой везли из очередной Вологды в очередную Керчь, поскольку ничего кроме лохмотьев на нем не было. И в то же время – сколько буффонады и нижнего белья счастливого смеха в его игре, безумных прыжках по сцене, в его потрясающей театральной вибрации…
Впрочем, прекрасных кульбитов, ломающих наши почти двухсотлетние представления о том, что возможно (и невозможно) в этом тексте – на сцене театра «Эрмитаж» предостаточно. Купец Восмибратов, который ведет важные переговоры и сватает сына, не выпуская из рук огромного топора, например. «К топору зовите Русь», да вот же уже позвали; Русь, да она всегда вообще-то с топором, кто бы сомневался. А когда Несчастливцев (Станислав Сухарев) в столкновении с купцом Восмибратовым изображает из себя сурового офицера, защищающего честь оскорбленной тетушки – звучит знаменитая советская мелодия из фильма «Последний дюйм» («Тяжелым басом гремит фугас, ударил фонтан огня») – и опять это абсурдно, дико, но почему-то невероятно смешно, превращая всю сцену опять же в клоунскую репризу.
Все смешно. И все как-то страшно. Но чтобы не было страшно – надо смеяться.
Буквально все персонажи Островского у Левитина «держатся внутри роли», то есть говорят все те же известные с детства слова, тут нет никаких сюжетных или речевых смещений, добавлений, и все же они кажутся какими-то неузнаваемыми: и недоучившийся гимназист Буланов (Андрей Павлов), прыгающий по сцене, как будто играет в «классики», и Улита (Ольга Левитина), гениально сыгранная полоумная кликуша, издающая в первом акте только звуки, но не слова, и сосед Будаев (Олег Заболотный), на протяжении всего спектакля сбивающий из ружья плюшевых чаек.
Вроде бы все не всерьез, сплошной фарс, и бесконечное надувательство…
Но – отчего ж так горько на душе?
В Москве проходит выставка «Передвижники», в новом здании Третьяковки на Кадашевской набережной, сложенная из разных собраний, в том числе из провинциальных музеев, сотни работ – и известных, еще со школьных учебников, и совсем неизвестных.
Конечно, одна из главных тем передвижников – та самая социалистическая, в широком смысле, «боль за народ», ну, скажем, очень сильно выраженная в картине Ярошенко «Всюду жизнь» (теплушка, ссыльные или переселенцы кормят голубей из зарешеченного окна на станции). Хрестоматийные «Крестный ход» или «Утро стрелецкой казни», царевич Алексей, разговаривающий с Петром, царевна Софья, и даже Христос в пустыне – все знаменитые сюжеты, и исторические, и религиозные, собранные вместе и в таком порядке, кажется, тоже говорят об одном: власть, угнетение, казни инакомыслящих, загадочная народная масса, которая держит свой протест где-то глубоко внутри…
И как бы ни спорили с этим сами кураторы выставки, в умных и обстоятельных текстах объясняющие зрителю, что в первую очередь передвижники искали истину, высокий идеал, что главное – их духовные устремления, от этой темы «освобождения страны» никуда не деться. Она витает во практически всех картинах, где изображена «народная жизнь».
Но все же в них, в этих бесконечных массовых сценах, которые передвижники изображали столь искусно – есть и другое.
Не столь очевидное, не лежащее на первом плане.
Люди на их картинах не только страдают от социального угнетения, тяжко трудятся и выживают.
Нет, это богатый красками, полнокровный мир, удивительный и обескураживающий именно в антропологическом смысле – столько мощи и красоты в этих лицах, фигурах, пейзажах, и даже костюмах, просто засмотришься.
Ничего похожего на серую, темную, невежественную и замученную Россию из статей тогдашней критики и публицистики.
И это – совершенно другая страна. Абсолютно здоровая, несмотря на все противоречия, с огромным количеством самых разных, и человеческих, и социальных типов. Страна, которая вполне готова была развиваться естественно, и мощно.
Но увы, что-то в ней надломилось…
В начале спектакля режиссер Михаил Левитин честно предупреждает зрителей, сидящих в зале, что мы, мол, не можем играть спектакль в традициях Малого театра, показывать людей, как он говорит, «спокойно сидящих за столом», ну то есть грубо говоря, играть тех самых людей, которых рисовали передвижники.
Та Россия, с ее глубокими и традиционными типами, с их психологией, с их понятиями о чести и справедливости, с их привычками и речью – умерла, сгорела уже дважды или трижды, даже и в советском изводе.
И играет театр эту пьесу – про людей сегодняшних. Все время находящихся на грани трагического и смешного, между ужасом и счастьем, между злом и добром. Нет здесь злодеев, в этом лесу, а есть люди мечущиеся – и Гурмыжская (Ирина Богданова), захваченная своей любовью, как болезнью, и Восмибратов, который вроде бы и есть то могучее зло, которое творит неожиданное добро, но и он, со всем своим богатством, как-то тяжело и горько не уверен в себе.
Что-то очень неладно со всеми ними (нами?), со всеми характерами, со всеми социальными прослойками, со всеми «общественными отношениями», и поэтому единственный выход – смеяться.
Искать смех, и находить его.
