Интервью журналу STORY

Интервью журналу STORY
30 октября 2026
Михаил Левитин, создатель и бессменный руководитель театра «Эрмитаж», режиссер, писатель и телеведущий, в этом сезоне стал лауреатом премии «Золотая Маска», выпустил книгу о веке театральной режиссуры и отметил восьмидесятилетний юбилей. В интервью STORY юбиляр рассказал о своем первом телевизионном выступлении, о своем «Гамлете» и о том, почему режиссуре пришел конец.

Михаил Захарович, когда вы поняли, что театр – ваше призвание?

 — Я думаю, что года в четыре я был абсолютно готов для работы. Вы можете не верить, но это абсолютно так.

А как вы это проявляли?

— В клоунаде. А потом, я же открывал одесское телевидение. Моя мама преподавала в Институте связи, и там устроили первую телестудию. И так как я на корпоративных праздниках читал стихи, стоя на табурете, то меня попросили ее открыть. Ровно в семь утра. В Одессе было двести телевизоров с линзой, и для них я работал. Я помню себя в этой студии. Невероятное количество света, он бьет мне в глаза, и я читаю Агнию Барто: «Резиновую Зину купили в магазине».

Рано все началось, а когда пошел цирк мой любимый, уже нельзя было выбраться. Все, кто понимает в нашем деле, смеются, умирают от хохота, услышав мой рассказ о том, как моя мама преподавала клоунам научный коммунизм. Я помню, как Цекало упал под стол, когда я рассказал эту историю.

Ваш спектакль «Хармс! Чармс! Шардам, или Школа клоунов» в 1982 году буквально взорвал застойную атмосферу. Во всех театрах в это время шли «Заседание парткома» и «Так победим», самым современным спектаклем был «Дядя Ваня». А тут – Хармс, клоунада, впечатление было просто ошеломляющее.

— В книжке я провожу параллель, никто ее не заметил. Огромным успехом пользовалась «Взрослая дочь молодого человека» Анатолия Васильева, она совпала по времени с «Хармсом», который пользовался таким же успехом, но не был социальным. И я подумал, что же имеет успех там и что имеет успех здесь?

Свобода, которая была и в том, и в другом спектакле.

— Я просто не понимал тогда, что такое несвобода. Васильев понимал, он был взрослый человек, старше меня, химик, моряк. А я мальчишка, воспитанный цирком. И моим учителем Завадским, который был человеком крайне легкомысленным (Юрий Завадский, русский и советский актер и режиссер, первый исполнитель роли Калафа в «Принцессе Турандот» Евгения Вахтангова, с 1940 по 1977 – главный режиссер Театра имени Моссовета. – СТОРИ). Замечательным, но легкомысленным. Как говорит мой большой друг и однокурсник Алексей Бородин (худрук РАМТа. – СТОРИ): «Ты же был у него любимец».

В этом году вы получили «Золотую Маску» в номинации «За выдающийся вклад в развитие театрального искусства». С кем бы вы хотели разделить эту премию? Кто был важен для вас, для вашего становления?

- Прежде всего это мой театр, в который я пришел почти сорок лет назад.

Я не верил, что сумею сделать четвертую или пятую труппу – люди умирают – такой сильной, как она теперь. Я в это не верил, но вижу, что у меня есть мои люди, их много, они способны сыграть «Гамлета». Если они способны сыграть эту пьесу, да еще и в моей интерпретации, то я, конечно, посвящаю им мое «Признание». Но я бы с радостью разделил эту премию с Ромой Карцевым и с Любой Полищук. И с Виктором Гвоздицким.

С Ромой я познакомился, когда Жванецкий пригласил меня ставить миниатюры для театра, который они все вместе – Жванецкий, Карцев и Ильченко – создавали в Одессе. Я с таким наслаждением работал с этими блестящими людьми… они называли меня «наш режиссер», это было смешно, потому что они были уверены, что я буду ставить только Жванецкого всю мою жизнь и с ними в центре. Я, конечно, в то время думал совсем о другом. Но самое забавное, что три спектакля в драматическом театре по стихам Жванецкого поставил я. Первым был «Концерт для» в ленинградском театре комедии имени Акимова. Изумительный спектакль с Сергеем Дрейденом, Львом Лемке и Оленькой Антоновой. С Давидом Боровским как с художником. Ленинград ходил на него, пока Романов (Григорий Васильевич Романов, с 1970 по 1983 год первый секретарь Ленинградского обкома КПСС, фактический хозяин города. – СТОРИ) не назвал его «главной идеологической ошибкой сезона», и спектакль запретили. То же самое у меня было с «Господином Мокинпоттом» в Театре на Таганке. Он тоже стал «чужим» спектаклем, непохожим на те, что шли в этом театре, и тоже был запрещен.

Вы мне говорили, что после «Мокинпотта», который вышел в 1969 году, вас никуда не брали в течение двенадцати лет. Постановки позволяли делать, но в штат не приглашали. А вашу склонность к клоунаде не пытались «исправить»?

— Очень интересный вопрос, подводит к вопросу о моей личной жизни.

Я ставил у Хомского, в тот момент главного режиссера МТЮЗа, «Пеппи Длинныйчулок» по пьесе Семена Лунгина, главную роль играла Лия Ахеджакова, были там Ольга Остроумова, Андрей Мартынов, кого только не было. И актрисе Остроумовой понадобилось пойти к Хомскому и сказать ему: «Павел Осипович, там странные приемы, вы нас этому не учили. Приемы скорее цирковые, чем драматические». Я не знал об этом. И когда в театре началась борьба, устроенная директором по фамилии Коган (Илья Аронович Коган, самый известный из московских директоров, тридцать лет был директором Театра на Малой Бронной и 10 лет – МТЮЗа. – СТОРИ), когда он сказал: «Это не наш тихий реализм» и закрыл «Пеппи Длинныйчулок» (прикрыл грузным директорским телом, как я написал в своей книжке), мне, конечно, стало трудновато. Хомский спросил меня: «Вы знаете Остроумову? Вот она приходила жаловаться на вас». Я говорю: «Павел Осипович, как она может жаловаться?» – «Она говорит, что не понимает, чего вы от нее хотите». А у меня еще играл покойный Юра Еремин (Юрий Иванович Еремин – советский театральный режиссер, с 1987 по 2000 год главный режиссер Театра имени Пушкина, с 2000 по 2025 – режиссер Театра имени Моссовета. – СТОРИ), играл как актер, решал сложные задачи. Он так хотел научиться… А про Остроумову я подумал: «И так ты мне не нравишься, физически мне противна, да еще и жалуешься на меня». Я ее называл «зеленая муха, жена моряка». Так что она первая меня обвинила в странных приемах. Но никто не пытался меня причесать, потому что я в своих приемах был уверен. И актеров они обогащали. Непонятно, но убедительно.

А сколько времени прошло от спектакля в МТЮЗе до вашей свадьбы с Ольгой Михайловной Остроумовой? От непонимания до любви?

— Много. Года четыре. Это были любовные года, она ушла сразу от мужа, в первый день, а я еще барахтался, пока не вмешался великий Бородин – я так говорю, потому что человечески он прекрасен и меня избаловал своим отношением. «Миша, - сказал он мне, - уходи из дома. Ты любишь хорошую женщину, оставь мою сестру, она тоже хорошая». Я был женат на его младшей сестре, и он меня благословил уйти. Мы замечательно прожили с Олей двадцать три года, как в раю. Может быть, последние два были тяжелыми.

Но в своих спектаклях актрису Остроумову вы не занимали. Не помню ее на сцене театра «Эрмитаж».

— Она играла «Здравствуйте, господин Ги де Мопассан» с Гвоздицким. Хотя это был не первый состав, в первом составе была Люба и артист Маслов, который уезжал в Испанию и потом вернулся в Россию. Люба забеременела, и Оля играла вместо нее. Очень хотела, чтобы я поверил в нее как клоуна.

И потом она репетировала Маргариту, когда я решил сделать спектакль по булгаковскому роману и меня из театра увезли в Боткинскую больницу в состоянии клинической смерти.

Сердечный приступ?

— Нет, у меня открылись две безболевые язвы, и почти вся кровь вытекла, я чуть не умер. Моя жизнь – сказка. После шоковой меня повезли в бокс. Медсестра спросила у меня: «Куда везти, налево или направо?» Я сказал: «Налево» – «Правильно, там Марсель Марсо с вашей болезнью лежал». И тут я понял: все хорошо будет. 

Видите, я хотел попасть в койку Марселя Марсо. В Боткинской меня спасли, я пробыл три месяца, а когда вернулся, сказал, что «Мастера и Маргариту» мы ставить не будем.

Перед новым годом, в ваш день рождения, театр «Эрмитаж» выпустил премьеру – «Гамлета». Как получилось, что вы не ставили «Гамлета» раньше?

 — Я побаивался, во-первых, а во-вторых, Гамлета не было. Пока я не увидел Василия Корсунова – он актерски очень одарен, но еще больше одарен режиссерски. Мой ученик, в прошлом сварщик из города Красноярска. Он в себя не верил ни минуты, но я потихоньку привел его к «Гамлету», он стал насыщаться знанием внешне и внутренне и позволил мне сделать то, что я хотел, хотя было очень тяжело. Я всех извел репетициями.

У вас очень добрый, мягкий Гамлет, он вспоминает свое детство, отца, постоянно говорит с ним, но не хочет никого убивать.

— У Гамлета все ищут характерность, и он какой-то сволочью получается. Но это неправда. Ничего не надо сочинять в Шекспире, надо угадать. И пусть он тебя ведет. И Гамлет действительно очень хороший. Я даже не дал ему в конце никого ранить и убить. Устроил этот балет в финале. Кто-то же должен быть человеком.

В спектакле звучит совершенно потрясающая музыка композитора Владимира Дашкевича. Как она появилась?

— Я вам сейчас расскажу, причем с позиции хвастовства. Эту музыку композитор Дашкевич полтора месяца назад посвятил мне полностью. Теперь в афишах будет написано «Гамлет» с посвящением мне.

Но Дашкевич начал писать это произведение на тему «Быть или не быть», вокальный цикл, если я не ошибаюсь, несколько лет назад, раньше, чем вы начали репетировать.

— Раньше. Он мне присылает свои небольшие произведения, и вот однажды прислал «Монолог «Быть или не быть» в исполнении Йорика, хора и Гамлета». Я ему написал: «Гамлет будет, но девятилетний». И получил в ответ: «Ты гений!» Итак, у меня был Гамлет, был хор и был Йорик. И я уверовал, что будет и все остальное.

Два музыкальных момента из вашего «Гамлета» остаются в памяти надолго, – монолог «Быть или не быть» и песня матросов с рефреном «Свободны наши мысли». Песня, как я понимаю, написана еще одним другом театра «Эрмитаж», поэтом Юлием Кимом.

— У песни своя история. В ГИТИСе на втором курсе я влюбился в пьесу Шекспира «Буря». Я даже какой-то кусочек поставил. И в этом кусочке Калибан поет с матросами: «Плевать на все, чихать на все, свободны наши мысли». Я эти слова сделал рефреном своей жизни. И когда дело дошло до «Гамлета», я подумал: «Как же я обойдусь без них?»

Пришел к Дашкевичу: «Напиши мне номер». – «Я что, напишу тебе музыку на три строчки? Проси у Юлика написать песню». И Ким сделал песню, а Володя написал музыку.

Судя по истории с открывшейся во время репетиции язвой, когда вы репетируете, вы силы теряете. А восстанавливаете, когда пишете?

— Когда пишу, я возвращаюсь к себе. В театре я себя забываю. Я помню их проблемы, их трудности, мои задачи, поставленные перед ними. И это кошмар какой-то. А потом начинаю писать – и вспоминаю себя. Я устаю больше, когда пишу, но там я восстанавливаю свою жизнь. Сейчас я не пишу и чувствую себя отвратительно.

Мне кажется, вы к каждому дню рождения выпускаете новую книгу.

— Чаще. Но в этот раз получилось не так.  Я написал свою очередную любовную книгу, а тут пришло предложение издательства «Искусство «21 века». Они уже издавали мою книгу о Фоменко, она называется «В поисках блаженного идиотизма», и мою биографию Шкловского, и спросили, не хочу ли я написать о столетии режиссуры? Я согласился. Напишу, почему режиссура кончилась.

Расскажите коротко.

— Сначала надо объяснить, что такое настоящая режиссура.

Создание мира на сцене.

— Конечно! Космогония. И ничего театроведческого. Об этих мирах я и писал, кусками… В эти куски забредал и Виктюк, и Фоменко, и «Современник». Конечно, Мейерхольд, Таиров, Станиславский и Грановский преобладали. Главное мое открытие – это Станиславский. Я думаю, так о Станиславском еще не писали. Я никогда не думал о Станиславском, не посвятил ему ни одной телевизионной передачи.  О нем столько писали и пишут, что я решил не писать. Театроведы забили мозги. И вдруг я к нему прикоснулся и понял, что он настоящий сумасшедший. Не тот Станиславский, которого нам принесли причесанным, приглаженным. Этот человек умер неудовлетворенным, имея все. Немирович ему говорил: «Что, вам мало? Мы везде имеем успех, мы всем нравимся». – «Всех разогнать!»

В книжке вы увидите преклонение Мейерхольда перед Станиславским, он без него жизни себе не представлял, все время вел с ним диалог, это удивительная история. С Таировым – антипод. Таиров со Станиславским знался только через Алису Коонен. Это тоже оказалось очень важно, потому что она вносила в эту поэзию строй, и это был строй Станиславского. Я об этом пишу много.

Так чем же закончился век режиссуры?

— Пришли иллюзионисты.

 Вы про новые технологические решения?

— Технологии само собой, но главное – мышление. Экстравагантность мышления была поддержана людьми, и театр стал другим. Рома Виктюк с его «Служанками» оказался консерватором из консерваторов.

Что говорят о ваших выводах коллеги-режиссеры?

— Бородин первый и единственный прочел в электронном варианте эту мою книжку, которая называется «Братство одиноких, или Сто лет режиссуры в вольном изложении». Книжка ему очень понравилась, он предложил: «Напиши о своем методе. Последняя глава, в которой ты пишешь, как ты работаешь, читается с особым увлечением». Я сказал, что в себе самом не хочу копаться, и вообще я рассказал все что хотел. О режиссуре больше писать не буду. Хочу сейчас в ГИТИСе заняться режиссерами. Есть выкладки, соображения о том, чем они смогут пользоваться.

Значит, можно не беспокоиться о судьбе режиссуры, она не закончилась, если приемы продолжают передаваться от мастера к ученику.

— Нет, режиссура закончилась. Но до конца не объяснена. 

Автор: Татьяна Филиппова